75 лет Победы. 1 часть

1

2

3

Стена нашего Дома.  Это раздумья о нас с вами, о времени, о малой нашей Родине и о большом Отечестве.

1

Эта Стена Памяти началась с фотографии, который принес с войны отец. На ней — батарея управления 62 гвардейского полка реактивных миномётов во главе с полковником Васендиным. Мой отец, рядовой расчёта, начинал войну под Москвой, а закончил на севере Германии в небольшом городе Штеттине. В детстве я допытывался, скольких фашистов уничтожил отец. «Ни одного. Я и немцев-то увидел только в Германии. Стариков, женщин, детей. И пленных. Но они были без оружия — их никто уже не боялся», — посмеивался отец, глядя на мою реакцию. Как же так, отец выпустил по фашистам тысячи залпов. Вот и награды — медали
«За отвагу», «За боевые заслуги». А вот и Благодарственные письма от Верховного Главнокомандующего Сталина — за уничтожение крупной группировки противника — и ни одного?!

Конечно же, любимая фотография из архива отца не могла не оказаться на Стене Памяти — может, кто ещё узнает своего родственника — в полку, где служил отец воевали и другие земляки…

Другой составляющей Стены Памяти стала …песня…

Мама моя работала в огородной бригаде Дюльгера учётчиком и возила в колхозную кладовую помидоры, капусту, огурцы, лук и другие овощи. А я ей помогал, поскольку в силу своего возраста — мне было лет пять — в школу ещё не ходил. А поскольку было лето, мама брала меня на работу. В огороде я был сам себе хозяин. Можно было сорвать и съесть прямо с куста помидор ли огурец. Можно сходить на Золку, которая текла в полусотне метров от полевого стана. Нравился мне и полевой стан, пропахший табаком, которой выращивал здесь же, на крыше сушил бригадир Дмитрий Михайлович Дюльгер, по национальности болгарин. Он сносно говорил по-русски, но некоторые слова я не понимал. Например, слово «напимер». Он его вставлял в каждое предложение. «Сегодня овощи в кладовую, напимер, повезёт Мария» — то есть — моя мама. Нравился открытый навес под соломенной крышей, под которым стояли длинный деревянный стол. И полная женщина тётя Надя — повар огородной бригады. Она готовила потрясающий борщ. Однажды я съел две тарелки, наелся, но мне хотелось ещё. Никогда после огородной бригады мне не доводилось есть такого особенного вкуса полевого борща И вот женщины загрузили деревянные ящики с собранными помидорами, мы с мамой поехали. Мне нравились песни мамы, её красивый сильный голос. Особенно одна песня. И она её запела.

Дорога пыльная и степь ковыльная.
И солнце жаркое над головой.
Идут отважные сыны бесстрашные
Народа нашего на смертный бой…

Я сидел на месте возницы колхозной подводы, которая катила по пыльной дороге. Пыль была по щиколотку.
Она так нагрелась, что обжигала ноги. Словом, всё как в песне, которую пела мама, рядом с которой я сидел. И поля широкие, и солнце жаркое. Только дорога пыльная вела нашу подводу, нагруженную овощами, по полынному выгону. Я слушаю и внимательно всматриваюсь по сторонам дороги. Мне казалось, что они, отважные сыны бесстрашные вот-вот появятся именно на этой дороге.

Прощайте милые, поля родимые!
Меня победа ждёт иль злая смерть…

Я представлял их могучими богатырями в шлемах и ничуть не сомневался, что они победили и каждого из них дождались — отец совсем седой, и мать-старушка, о которой пела моя мама.

Песня врезалась в детскую память. Всю последующую жизнь пытался найти авторов, но никто песню не знал. Я спрашивал певцов на различных фестивалях на БАМе, в Ростовской области, Москве — все разводили руками. Снова эту песню я услышал, вернувшись в родное село. Ее спели на открытии самого первого баннера Стены Памяти Раиса Милешина и её «Солдатчаночка». Песня вернула меня в далёкое детство. И они, сыны бесстрашные, Они вернули меня на улицу, по которой уходили на смертный бой! И до сих пор они на этой пыльной дороге, которая скрывается в бескрайней ковыльной степи!

Закончив Ставропольский государственный пединститут, я вёл на Ставропольском радио программу «Память», в которой рассказывал о фронтовиках, их подвигах. Тогда же, в начале 1975 года, познакомился с семьёй погибшего в годы войны капитана Виктора Печёрского, 19-летнего командира батальона 203 стрелковой дивизии, побывал с его матерью и братом на месте гибели — в украинский город Никополь. Однополчане юного комбата слагали о нём поэмы. Старший лейтенант Печёрский в течение двух месяцев получил четыре боевых ордена, в том числе — за остров Хортица, на который его батальон высаживался в октябре 1943 года.
Не знал я тогда, что об этом острове и боях за него мне мог многое рассказать человек, мимо которого я в день проходил дважды — по дороге в школу и возвращаясь домой. Раз в два-три месяц я даже заходил
к нему — за керосином. Мог и Володя Фалько, одноклассник, рассказать, говорун и любитель весёлых историй.
Но ничего не рассказывал. Володя не знал, где воевал отец — военные истории редко бывают весёлыми.
Потому отец и не рассказывал ему о войне.

В школу я не ходил — бегал. По родной улице выбегал в её начало, где пролегал грейдер и уже по этой накатанной дороге прямиком под звонок на первый урок и добирался до школы. Дорога эта не всегда была накатанной — и пыльной она была, и грязной. Перед тем как достичь первой улицы, она пересекала низину с садами и виноградниками, миновала хуторок в одну улицу, который начинался мельницей и назывался Лагуткины хутора, и выходила на просторный выгон. По этой дороге, раскисшей и разбитой, в январе 1943 года несколько дней шли наступающие войска Красной армии. Об этом нам мог рассказать наш учитель физкультуры Дмитрий Дмитриевич Шокорев, капитан-артиллерист, корректировщик огня артиллерийского полка.
Мы, старшеклассники, знали, что он был в числе освободителей села и даже просили его рассказать о своих героических буднях. Но Дмитрий Дмитриевич был человеком весёлым, отшучивался и боевые эпизоды припоминал, когда требовалось закрепить какие-то навыки. Например — по ориентированию на местности.
Когда мы готовились к краевым соревнованиям по туризму, он рассказал, как обучал новобранцев, и один солдатик доложил ему о выполненном задании: «Ориентир номер один сел не ориентир номер два и поехал
на ориентире номер три…» И не только на время соревнований — на всю жизнь мы, ученики, запомнили —
не только для соревнований, для повседневной жизни надо выбирать заметные ориентиры — координаты цели к лошадям, повозкам и отдельно сидящим пастушкам привязывать нельзя. А вот сам бравый артиллерист из села Жирновки, что в Восточном Казахстане, на долгих дорогах войны, из сотен освобождённых им городов и населённых пунктов для жизненного ориентира выбрал именно наше село, строгую дивчину Дусю Прохорову, с которой молодым ещё лейтенантом познакомился 10 января 1943 года. После Победы вернулся к ней и всю жизнь прожил в Солдато-Александровском, воспитывал нарождающееся послевоенное поколение солдатчан крепким и выносливым, умеющим ориентироваться в жизни и на местности. Вот только о войне ничего никому
не рассказывал. По крайней мере, в первые после 1945‑го года два десятилетия. А ведь должен был рассказать. И о боях в Восточной Пруссии, и ещё раньше — про освобождение Крыма, Севастополя — сначала, как командир взвода 14 истребительно-противотанкового полка, потом — уже капитан, командир батареи.

Вдоль ограды, которая разделяет улицу и стадион, на которой Дмитрий Дмитриевич проводил уроки физкультуры, теперь протянулся металлический каркас, в котором размещены шестнадцать баннеров Стены Памяти. Последний фрагмент, посвящённый 75-летию Победы, вмонтирован 15 апреля 2020 года. Произошло это быстро, без любопытных взглядов односельчан — в эти часы улица Шоссейная была малолюдна — многие люди находятся на карантине из-за коронавируса. А год назад перед Стеной Памяти собралось много народа.
Гремел военный оркестр, ребятишки из школы стояли нарядные и притихшие. Митинг открыл Александр Викторович Кравченко. Микрофоны, были установлены так, что выступающий смотрел на тех, кто со Стены Памяти всматривался в собравшихся земляков. Когда я увидел микрофоны, поразился: это же то место,
где 10 января 1943 года жители села встречали своих освободителей!

К тому моменту в Стене Памяти оставалась незаполненной лишь одна секция.

Два Владимира — Снеговой и Камышников, Александр Рапопорт, Павел Михайлов приступают к установке баннера. На головах моих друзей — пилотки. А шуруповёрты в их руках, словно пистолеты! Именно пистолеты — эпизод этот очень напоминает фрагмент военной операции. И моим друзьям — взводу поддержки Бессмертного полка — и пилотки, и инструменты — очень к лицу. Баннер, который пронесли по улице кадеты шестой школы, теперь в руках очень взрослых людей. Конечно, все эти операции, связанные с перемещением и установкой Стены Памяти, мы могли выполнить и сами. Но педагоги, которые ради этого мероприятия отпустили ребят с урока, поступили дальновидно. Суть сегодняшнего события не в осязаемом физическом усилии — в произведённой духовной работе. Подойдя к полотну, уже натянутому на подрамник, ребята так и прилипли к фотографиям. Всё, конечно, рассмотреть не успели — сделают это потом. Но сам факт, что они помогают взрослым строить Стену Памяти — это им оценка на всю жизнь.

Мы вставляем баннер в единственную свободную в металлической конструкции секцию! Это последний штрих четырёхмесячной работы! Впрочем, нет, над Стеной Памяти мы работали больше пяти .лет! Весь этот период в семьях односельчан шли поиски фронтовых фотографий отцов, дедов. Подключали родственников, которые
за 75 прошедших после войны лет разъехались по всей стране, некоторые оказались даже за рубежом.
Первый фрагмент, размером одиннадцать на полтора, вместил около ста фотографий. И скоро выяснилось,
что далеко не все односельчане обратились к семейным архивам. Первые очертания Стены Памяти, наметившиеся шесть лет назад, когда по улицам и площадям городов и сёл страны начал своё движение Бессмертный полк, оказались только началом работы. Разве можно за это время акции Бессмертный полк, которая длится час, вместе с митингом — чуть больше двух — разглядеть даже в нашем небольшом селе фотографии всех земляков, героев прошедшей войны? А земляки, ныне живущие или работающие в других населённых пунктах, не видят
их вовсе. Нет, бойцам Бессмертного полка надо занимать новые позиции — в Стене Памяти. С выходом на этот рубеж начинается их новое продвижение в важнейшей патриотической работе. Особенно много они должны сказать повзрослевшим потомкам в год юбилея Победы. Да и предыдущие два десятилетия вызвали у победителей много вопросов. Почему в странах Европы оскверняются могилы освободителей от фашизма? Почему поколение народов Европы начала XXI века Европы сбрасывают с пьедесталов памятники героям, которые установили их благодарные отцы и деды?! Может, потому уничтожает, что через прокладку времени энергия благодарности тех, кто устанавливал эти памятники, не передалась последующим поколениям?! И уничтожают то, что им не дорого, что ими не оценено по достоинству. Они не испытали ужасов войны, и отношения к Победе они не имеет. Что случилось в сознании граждан некоторых государств, которые переоценивают вклад страны, которая на алтарь Победы положила десятки миллионов жизней своего народа?! Да и в России, в моей родной стране, мы, дети, внуки победителей, с ужасом смотрим, как в умах ныне живущих на Украине интенсивно стирается память о подвигах солдат Победы. Некоторые политики этого постсоветского государства вон как шипят, извиваются, брызжут ядом, будто змеи которым на хвост наступил факт освобождения городов Украины, словно сапог солдата?! А у нас, в степном ставропольском селе, заплатившем
за Победу 1712 жизнями земляков, всё ли благополучно с памятью об освободителях Европы?! Сегодня Стена Памяти — это стена нашего общего Дома. В селе, где в годы войны было призвано 2600 человек, мы можем сказать общественности: мы поставили в строй Бессмертного полка 764-х бойцов! Они вернулись на ту же улицу, по которой уходили в бой.

2

Сразу после митинга 10 января 2019 года, посвящённого освобождению села от фашистских оккупантов, глава сельской администрации А. В. Кравченко собрал некоторых граждан в своём кабинете, на втором этаже бывшего райкомовского особняка. Окна кабинета как раз и выходят на улицу Шоссейная, на сквер с братской могилой и мемориалом Памяти. На приспособление, в котором ещё недавно горел вечный огонь (словосочетание, увы, теряет своё значение и былое величие и даже — заглавную букву). И уже через день мы вышли строить Стену Памяти. Собирались вместе на улице Великанова, 45, во дворе дома Владимира Павловича Камышникова,
или на Шоссейной, 13 — в помещении будущего музея села. Пилили, строгали, красили, сваривали металлические детали — выполняли работу, которая прежде профессиональных навыков потребовала от людей проявления гражданственности — особого отношения к задуманному делу. Вахта у Стены Памяти продолжалась почти четыре месяца. Предприниматель А. В. Гриценко завёз стройматериалы. Остальные — пришли с желанием превратить эти материалы в объект особого воспитательного значения., Закалку для такого дела Владимир Григорьевич Снеговой и Александр Фриделевич Рапопорт получили ещё на Всесоюзной ударной комсомольской стройке. Они соединяли Западный и Центральный участка магистрали — укладывали Золотое звено БАМа.
Павел Васильевич Михайлов — ветеран Вооружённых сил, человек обязательный. А Владимира Павловича Камышникова особо представлять не надо — в селе он человек известный, своими рационализаторскими решениями и работой заслужил уважение многих руководителей села и отдельных её граждан. Чуть у кого перестала качать колонка, он сразу к Владимиру Павловичу. Потом к нашей команде добавились Александр Стефанович Архипов, Владимир Тимофеевич Черкасов, Николай Александрович Штана,
Михаил Михайлович Новиков.

Нас немного. Едва ли по военным меркам мы бы скомплектовали взвод, но каждый — боец. В семье каждого своя история, имеющая к войне прямое отношение.

А соавторов Стены Памяти сейчас, пожалуй, уже больше семисот. А самым последним пятнадцатый баннер пополнил строй бойцов Бессмертного полка портрет Болховитина Ивана Афанасьевича. С волнением углубился в документы, которая принесла Татьяна Исаевна, жена старшего сына Ивана Афанасьевича — Владимира Ивановича. Посмотрел на рисунок и ахнул: на нём бывший клубный работник запечатлён в год войны — в 1943‑м! Как он похож на того человека, который проводил урок рисования на крыльце старого Дома культуры.. Иван Афанасьевич, видно, заметил, как загорелись глаза мальчишки, дал карандаш и лист бумаги. Портрет на моём листе складывался из отдельных коротких штрихов. «Линию рисунка надо вести точнее и лаконичнее, «- запомнил наставление учителя рисования. Он даже похвалил нарисованный мною портрет. До сих пор вспоминаю тот сеанс и с запоздалым сожалением корю себя: почему урок на крыльце оказался единственным?! И вот узнаю, что старшина Болховитин имел редкую военную специальность — военного топографа.
Он составлял и печатал военные карты, на которых штабисты разрабатывали военные операции! Есть у нас летчики, танкисты, моряки, артиллеристы — представители всех родов войск! Вот и военный топограф появился! Разве можно не поместить на Стену Памяти с таким трепетом сохранённую семейную реликвию?!

О трогательном факте рассказал подошедший к нам бывший директор карьера Владимир Сергеевич Великанов. Портрет деда, в честь которого его назвали. он искал с того момента, когда в селе появился первый фрагмент Стены Памяти. Подключил всех родственников. И к апрелю 2019 нашел — сразу шесть фотографий! Как не включить в Стену Памяти обретённые реликвии семьи Великановых! Даже если придётся файл перевёрстывать, портреты уплотнять, компоновать по-новому, а баннер — перепечатывать. И вот — отец и сын Великановы снова встретились. На этот раз — на Стене Памяти. Как дважды на фронте. История, которая произошла в 1944 году, в Брянской области, достойная отдельного осмысления в кинематографе.

Отец, приведя на передовую машину с боеприпасами неожиданно обнаружил, что это часть, где сапёром служит его сын Сергей! И какое счастье — встреча отца и сына оказалась не единственной. В следующий раз Великановы обнимались в Венгрии, на самой границе с Австрией. А Победу Великанов-старший встретил в Вене. Он вышел
из кабины своего пропахшего порохом грузовика под звуки вальса. Его, уже немолодого солдата, подхватила и понесла по улице ликующая толпа военных, гражданских, мужчин, женщин и мелодия вальса. Первый мирный день в Вене увековечили вальсы Штрауса. Потом появился ещё один — новый военный вальс — вальс 1945 года! До сих пор без волнения мы не можем слушать эту мелодию: «Помнит Вена, помнят Альпы и Дунай тот цветущий и поющий месяц май!» А в семьях детей и внуков Великановых помнят ещё и потому, что в вихре венского вальса кружился и пел — а у него был красивый природный голос — их дед, простой фронтовой шофёр — Владимир Сергеевич Великанов. И благодаря его внуку ещё один исторический факт стал достоянием односельчан. И Стена Памяти подросла. Та самая стена, без которой стояние каждого российского дома я себе представить не могу.

Я помню дом родной.

Или другая история. Вдень Победы к стене Памяти подошла знакомая девушка и замерла. В её больших глазах — слёзы. Она вглядывается в портрет младшего лейтенанта. Я знаю, ему на портрете чуть больше двадцати.
А ей — не более пятнадцати. Это Надя, Надежда Иванова. Впервые заснял её ещё пятиклассницей — вместе с казачьим классом и учительницей Галиной Александровной. Они сидели вокруг ветерана и слушала рассказ о войне. А сейчас она, повзрослевшая лет на пять, вглядывается в незнакомый портрет. Сколько жизни и надежд в больших глазах красавца в морской форме! После праздничного митинга люди обязательно идут сюда,
к Стене Памяти. Многие — с цветами. У всех смартфоны, планшеты, мобильные телефоны. Надо непременно ещё и сфотографироваться: мы на фоне прадеда и других бойцов Бессмертного полка! Можно и в сетях засветиться. Я своим передвижением нарушил общение — отвлёк девушку от портрета. Она смахнула слезу, оглянулась.
Какая разверзшаяся пропасть в судьбах людей, народа, страны промелькнула в мгновенье в глазах моей юной односельчанки, которую не заслонили ни годы, стоявшие между ними, ни события в жизни страны и мира!
Кто же он, этот бравый молодой офицер с фотографии? Он один из тех, о ком Булат Окуджава написал:
« …и некому оплакать его жизнь». По причине молодости и других обстоятельств «королевой» или золушкой летчик-истребитель Северного флота обзавестись не успел…

Фото Ивана Разуваева для Стены Памяти передала Людмила Васильевна Басова, родственница младшего лейтенанта. Вместе с портретом были фронтовые письма нашего земляка и послевоенное воспоминание фронтового друга Ивана — ведущего истребительной пары 20 истребительного авиационного полка ВВС Северного флота Николая Зимина.

— Мы с ним принимали бои с превосходящими силами по численности самолётов противника и всегда выходили победителями, — пишет в письме, адресованном Разуваеву Евгению Ивановичу боевой товарищ брата Николай Зимин. Самолёты Северного флота обычно сопровождали караваны союзников, доставляющие в Мурманск военную технику, боеприпасы, продовольствие. Главное — чтобы ни одна бомба не упала на корабль союзников. О нашем летчике писали многие газеты и журналы СССР. Прежде всего о его победе над асом Люфтваффе майором Мебусом, сбившем за годы войны более семи десятков самолётов. Цифра впечатляет. Как правило, Мебус подкарауливал одиночные самолеты, отбившихся после боя от группы молодых пилотов. Боевой счет у нашего лётчика был скромнее. У Зимина с фашистским асом были свои счёты: Мебус выследил предыдущего ведомого Зимина, когда тот с израсходованным боекомплектом и почти сухими баками заходил на посадку. И самолет Разуваева мог оказаться лёгкой добычей Мебуса. Но на этот раз в сетке прицела пулемёта советского пилота стал сам фашистский ас — счет военных побед Мебуса был пресечен на цифре 74.

Одна из статей о Зимине попала на глаза Разуваевых: оказывается их Иван был ведомым у знаменитого пилота! Николай Сергеевич отозвался сразу: с Ваней они почти ровесники: «Иван был моложе меня всего на год.
Мы с ним были ровесниками как по возрасту, так и по духу. В нашей эскадрильи любили его за честность, смелость и …скромность…»

О том, каким человеком в эскадрилье был Иван Разуваев, можно судить и по его письмам домой.

« Живу я, мама, хорошо, ни в чём не нуждаюсь, — пишет Иван в одном из писем. И сколько оптимизма в этих словах, будто речь идёт не о опасной работе, а прогулочной экскурсии. — Жизнь и нас веселая, живем мы, летчики, дружной семьёю. Слетали на задание — и снова вместе, шуткой вспоминаем минувшие дни…»

«Здравствуй, дорогая мама! Здравствуй, Вася, Женя и Шура! Шлю свой чистосердечный привет и желаю наилучшего в жизни вашей. Вчера отослал вам письмо, а сегодня вечером получил от вас два письма. Сколько радости было у меня в этот день — я был счастлив! Вася, из этих двух писем одно было твоё!

Мама, из твоего письма я узнал, что Шура поступила в ремесленное училище, и ей там будет, конечно, трудновато. Но ещё труднее будет тебе, мама. Тебе придётся помогать ей. И мой личный совет: если она всерьез взялась за учёбу, то пусть учиться. Это важно для дальнейшей жизни. Я же по возможности буду тебе, мама, помогать. Я учился и знаю, что если ни Вы, мама, я вряд ли дошел до специальности, которую приобрёл и больше мне не надо. Однако, замечу, если б я не был упорным и настойчивым, вряд бы стал (летчиком — восстановлено вычеркнутое военной цензурой — авт.).

Мама, вы пишите за работу в винкомбинате и за обильность вина. И я думаю — хороший у вас был в этом году урожай винограда, яблок, слив, абрикос и так далее. Я помню сады, поля, родной дом и всех вас, кто вырастил меня, вывел в люди. Я никогда, мама, не забываю Вас, ведь вы выкормили меня грудью. Я всегда буду помогать вам, как только смогу.

Мама, вы пишите, что пришло письмо от Любы Литвинцовой. Это мой товарищ по учёбе в Пятигорском техникуме. Пришлите её адрес — я отвечу. Пишите письма чаще — я буду отвечать. Как узнаете адрес папаши, пришлите его. Привет дедушке, Оле, тете Грине, Аришкиной маме, Подшиваловым, всем знакомым ребятам. 1 октября послал вам фотокарточку. В этом письме тоже шлю фото. Будь здорова, мама, и береги здоровье Васи, Жени — это же растут орлы! Целую всех — Ваш сын Ваня». 21 октября 1943 года. «Здравствуй, дорогая мама. Передаю вас чистосердечный привет и желаю наилучшего в вашей жизни. Сегодня выбрал свободную минутку, чтобы немного написать вам, потому, что знаю как плохо, когда нет писем от вас. И если нет долго писем от меня, то тем более — вы начинаете беспокоиться, строить разные предположения и догадки. За последнее время от вас долго нет писем. Я понимаю — сейчас пора у вас жаркая, много работы, на письма времени совсем не остаётся. К тому же, место, где я служу, находится далеко — на самом севере Советского Союза — доставка затруднена, к тому же письма идут морем — вот и жди от моря погоды. Тогда, мама, пусть пишет Вася. Мама, вы, наверное, поняли, что живу я в краю, где весна ничем не отличается от лета, лето — от осени, осень — от зимы.. Вы скажите: у него же уже есть огурцы и другие овощи. Сегодня 10 июня 44 г. А я могу лишь сообщить, что сегодня прошёл снег, все белым-бело. Разве можно сказать, что сегодня лето? Однако, несмотря на это природа всё же оживает. «Соловьи» поют — так здесь называют чаек. И человек ко всему привыкает. Пишите, мама. О себе, о здоровье. О Васе, Жене, Шуре. Они уже выросли — не узнать».

3

Вот таким сыном и братом был Иван Разуваев. Удивляюсь, что в отправленное в дом № 23 по улице Ленина письме цензор не вымарал слова, по которым можно определить род войск, в которых служил младший лейтенант! Кажется, это было последнее письмо с Северного флота. О гибели боевого товарища Разуваева напишет открытым текстом спустя 40 лет летчик 20 истребительного авиаполка Николай Зимин. Это письмо
он направит по тому же адресу, по которому пришло письмо, написанное Иваном 10 июня 44 года. И о том, как патрулируя над Северным морем, встретились на встречных курсах с немецким асом, как «забарахлил» мотор ЯКа‑3 Ивана Разуваева — его ведомый был вынужден уйти на запасную площадку. Написал о том, как сбил майора Мебуса и почему рекомендовал Ивана в ведущие.
— Ему дали молодого ведомого, он с ним совершил много вылетов, довольно успешных. Провёл несколько блестящих боёв, сбил 3 вражеских самолёта, отлично прикрывал ударную авиацию, за что получил благодарность от командования.
— В одном из вылетов нескольких групп самолётов, в том числе и с большой земли при атаке крупного каравана противника завязался воздушный бой со значительным перевесом со стороны немецкой авиации. Это было
на траверсе порта Вадсе (Норвегия). Из этого боя не вернулось 8 наших истребителей. Геройски погиб в Варангер-фьорде и отважный летчик Иван Разуваев. Тяжёлую утрату понесла в этот день (конец июня 44 года) и наша 1 эскадрилья — мы потеряли 3-х соколов. Мы мстили за них до конца войны. Даже когда меня сбили и я плавал в Баренцевом море. Повезло — подобрал наш торпедный катер. Дорогой Евгений (брат Ивана Разуваева), знаю, что тебя будут интересовать другие подробности — спрашивай. Что смогу — отвечу обязательно — пиши. Кланяюсь всей вашей семье и твоему сыну. Пусть гордится своим дядей. С искренним приветом — Николай Зимин».
Время лечит. Так говорят. Каждодневные заботы отдаляют нас от их боли, страданий, неимоверных усилий и горьких потерь. И не только время — они сами. Но какую же пронзительную боль я чувствую во взгляде девушки, которая, не зная писем Ивана Разуваева, вдруг прочувствовала, что лётчик Северного флота
в самый последний миг своего последнего полёта сожалел, что так и не успел написать девушке,
которая ждала его письмо.
С запоздалым просветлением сейчас корим себя: а ведь мы не знаем, что именно переживали, испытывали именно они, наши отцы и деды. Почти всё знаем о подвигах капитана Гастелло, Александра Матросова,
героев-краснодонцев. Но какой вклад внесли в Великую Победу наша отцы и деды — об этом — ничего. С запоздалым покаянием осознаёшь этот факт и тут же находишь оправдательную соломинку, за которую хватаешься, как за спасительное бревно: «Они не любили об этом рассказывать». Но они и тут приходят
нам на помощь — завесу неведения приоткрывают перед нами рассекреченные архивы Министерства Обороны. Да что там — приоткрывают — они со страниц наградных листов встают перед нами во весь свой громадный рост: отцы-командиры скупым языком наградных листов открывают нам самые драматические моменты их фронтовой жизни. И добавляют со страниц боевых журналов и дневников полков и дивизий, из треугольников чудом сохранившихся писем с фронта.
По‑2 у Петровых во дворе.
Наш По‑2 стоял у самой хаты — его можно было видеть из окна. Белоголовый Васятка не отходил от Иры. Время от времени он трогал орден Красного знамени и заглядывал ей в глаза.
— А вы большие бомбы кидали?
— Большие.
— С того самолёта?
— С этого. И с других тоже.
Соскочив с табуретки, Васятка подбежал к окну — чтобы лучше рассмотреть самолёт, с которого мы кидали большие бомбы.
Действие, которое описывает Наталья Меклин-Кравцова в одной из послевоенных повестей, происходило
во дворе дома, где выросла Валюшка — мать будущего колхозного агронома и главы сельской администрации Александра Кравченко.
Освободителям села посвящён отдельный баннер. Центральное место в нём занимают Ирина Себрова и Наталья Меклин — экипаж По‑2, пожалуй, самого знаменитого в годы войны авиационного полка. Снимок, похоже, сделан прямо в нашем селе. Очень уж хотелось отблагодарить хозяйку хаты, в которой дважды квартировали лётчицы — в августе 42‑го и январе 43-его. Встреча в январе вызвала совсем иные чувства. Сама командир полка Евдокия Бершанская впоследствии вспомнит: «Трудно передать радость, с которою нас встречали жители. Особенно были рады те, у которых мы жили в период отступления. Бывших квартиранток они встречали, как родных дочерей. Мне было особенно приятно оттого, что мы возвращались на Ставрополье, мою родину».
— Наша хозяйка встретила Иру и меня с восторгом, — после войны напишет в одной из своих документальных повестей Ирина Фёдоровна Меклин-Кравцова. — Всплеснув руками бросилась обнимать.
— Ой вы мои девочки-голубушки!- приговаривала она. — Я сердцем чуяла — ещё свидимся!
И сны мне такие снились!
Муж её на фронте — ушёл в первый день войны. Ни одной весточки с тех пор — не знает жив ли
(Петров Семен Андреевич погиб в начале 1942 года- авт.). Дома четверо детей. Мы порылись в вещмешках, собрали для неё и ребят тёплые вещи. Хозяйка все хлопотала вокруг нас. Раздобыла муки, испекла пирог. Мы отпраздновали встречу. Хозяйка рассказала, как вели себя немцы, где стояли орудия, танки, зенитки. И как прилетали самолёты — ей так хотелось подсказать, куда бросать бомбы. Она убеждена, что прилетали именно мы, хотя нам не приходилось бомбить в этом районе.
На соседнем баннере — портрет Петрова Семёна Андреевича, мужа Екатерины Филипповны, от которого хозяйка не получала вестей с начала войны. Фотограф, следующий по неписанным инструкциям, на приметном фоне — у дома, заметного дерева, на фоне самолёта — снимать не стал. Но девушки в шапках. И снега под деревьями нет. Наше село тоже нередко зимует без снега. И на груди летчиц пока по одному ордену — они в самом начале своих победных полётов. На обороте маленькой карточки уместилось немного слов — трогательное пожелание двух постояльцев семье, которая привечала их: «Вспоминайте нас, тётя Катя, Валюшка, Ниночка и Васятка. И мы вас не забудем. Ира, Наташа. 18. 1. 43. ст. Кума».
Погибай, но друга выручай.
Небольшое, еще накануне боя многим незнакомое село — освобождали бойцы со всех уголков великой страны. В самом селе и окрестных хуторах в 43-м появилось несколько братских могил. Но всех ли погибших за наше освобождение мы знаем? Как встречали летчиков, танкистов, артиллеристов, кавалеристов мы слышали от своих бабушек и дедушек. Да и сами освободители не могли сдержать слез от волнения. После войны Герой Советского Союза летчик-штурмовик Кузьма Филимонович Белоконь в своей книге «В пылающем небе» высказал сокровенное желание каждого воздушного рабочего войны: «Как хочется каждому фронтовому лётчику походить по родной земле, за которою дрался в небе в далёкие военные годы.» Он выполнил своё сокровенное желание — весной 1975 года побывал в Солдато-Александровском. Склонил голову над могилой своего друга — Ивана Малышенко, погибшего в небе над селом. Теперь они снова однополчане — бойцы Бессмертного полка. Герой Советского Союза. И дважды представленный к этому званию, но так им и не удостоенный. На нашей Стене Памяти их портреты рядышком. И что удивительно, даже в последнем для себя полёте старший лейтенант Малышенко спас две жизни.
В последние дни на оккупированной территории немцы засуетились, участились облавы. И постоянно выгоняли молодёжь на работы. В середине зимы над селом чаще стали появляться краснозвёздные самолеты. Прасковья Разуваева отсиживалась с другими детьми в вырытых в огороде окопах. Но следом шли новые карательные отряды — теперь уже хватали всех подряд и гнали на станцию. Прасковья мысленно попрощалась с домом, родными. Но на станции 16–18 летних привели к пустому вагону. Один из таких вагонов уже отправился в Германию. Но на станции Минеральные Воды железнодорожники не закрыли двери вагона, в котором молодёжь должны были вести на чужбину. В пути следования вагон опустел. Но на этот раз возле пустых вагонов останавливались немецкие грузовики с ящиками. Немецкие солдаты хрипло кричали «шнеллер», показывая на ящики с боеприпасами. Но после погрузки снарядов очень могло так случиться —
вместо ящиков в одном из вагонов могли оказаться сами грузчики. Прасковья оказалась в паре
со знакомым парнем Мишей Богатырёвым.
Появились наши самолёты. Раздались выстрелы недалёких зениток, началась паника. Мишка дернул девушку
за рукав фуфайки: «Бежим». Они выскочили из леса в километре от станции. Чтобы оторваться от возможной погони, надо было перейти мост. Осторожно вышли на деревянный настил возле рельсов. На середине моста Мишка остановился. Из-под правой опоры показались немецкие солдаты. «Хальт!» — сказал один из солдат, поднимая винтовку в сторону ребят. Сердечко Прасковьи заколотилось, как пойманная птица. Она посмотрела в реку — под настилом бурлил незамерзший поток. «Сейчас убьют, побросают наши тела в реку, и никто
не узнает, что с нами случилось!» — шепнула она, прижимаясь к парню. Мишка не растерялся, что-то выкрикнул про бомбы и показал на спутницу: «Зи ист кранк, цурук на хауз.» Но тут и над мостом появился краснозвездный самолёт. Он метался из стороны в сторону, отбиваясь от четырёх немецких мессершмиттов. Немцы, задрав головы, загоготали — бой в небе их захватил больше, чем появившиеся на мосту местные жители.
Мишка подтолкнул девушку и они бочком, бочком — прошмыгнули мимо охраны. Уже в лесу их догнали выстрелы, и, упав среди деревьев, услышали надрывный рёв мотора и увидели черный след горящего самолёта. Немцы на мосту не в них стреляли — салютовали своей непобедимой Люфтваффе. Вылетевший на разведку советский ИЛ‑2 под управлением старшего лейтенанта Ивана Малышенко был атакован четырьмя немецких истребителя. Этот бой для командира эскадрильи 103 штурмового авиационного полка оказался последним. Сопоставляя происшедшие факты января 1943 года, я вдруг делаю открытие: свидетели гибели нашего лётчика были спасены именно благодаря последнему полёту старшего лейтенанта Малышенко! Закон войны — погибают одни, чтобы жили другие.

1 часть

2 часть

3 часть

u Протокол 2017

u Имена 2017

u Сельские игры 2018

u Спорт. площадка

u мастер класс по самбо

u 1 сентября 2018

u Юбилей села

u Битва регионов

о Солдатке и солдатчанах