Помним, гордимся

О Василии Калмыкове

Миру — мир! Из выстроенных на окраине хутора укреплений наступающих встретили плотным огнём.

Домашняя > Помним, гордимся > О Василие Калмыкове

Теперь уже мало кто помнит, что в километрах пяти — семи от нашего села был небольшой хутор Будённый. Состоял он из двух коротких улиц, верхней и нижней и располагался в пологой лощине на правом берегу реки. Когда-то наша Кума была широкой и полноводной, с обрывистым южным берегом. Со временем река обмелела, берега осыпались, притоки высохли. Пойма одного из них превратились в широкую и пологую лощину, которая,  как русло воду, путников, направляющихся с юга на север, выводила в лесистую речную пойму.  Обитатели всех времён знали, что природа здесь создала удобный спуск к реке — этот факт засвидетельствовали многочисленные курганы округи . Оценили стратегическое значение местности и оккупанты. И когда в 1943 году Красная армия перешла на в наступление по всему Северному Кавказу, один из её атакующих клиньев  уткнулся в фашистскую оборону именно в этой лощине. Из выстроенных на окраине хутора укреплений наступающих встретили плотным огнём.

Хозяйка дома, у которого бойцам удалось закрепиться и куда после освобождения верхней части хутора начали сносить раненых бойцов, пыталась развесить постиранные гимнастёрки . Посмотрела — нет проволоки, которую муж ещё перед войной натянул между домом м и старой абрикосой в начале огорода. Огляделась . Проволока лежала на земле, посечённая на мелкие кусочки — она оказалась на пути пулеметной очереди.

— От амбаров бьют, сволочи, — определил впрыгнувший в воронку один из атакующих.— Оттуда все мы,
как на ладони. Каждый метр простреливается.

И, поворочавшись, перекладывая ближе к краю воронки автомат, неожиданно весело добавил .

— Ничего, сейчас поднимемся, выбьем эту сволочь и . повиляем .у амбаров.

Его более опытный однополчанин, сердито покосился на новичка. Ничего себе — «повиляем». Тут, если успеешь сделать три шага, считай, тебе повезло, а он уже у каких-то амбаров прогуливается. Однако, заметил: слова молодого бойца , казалось, совсем неуместные в этой ситуации, подпитывала какая-то нескрываемая радость.
А тут ещё вопрос о месте рождения, который он задал, откинувшись на спину . Близкие разрывы и гул падающей мерзлой земли заглушили в залёгшей цепи атакующих всякое желание вести какие-то посторонние разговоры. Опытный боец впился в пологий конус воронки. Зачем кому-то знать, где он родился, если через минуту другие события превратят и вопросы, и ответы в совершенно бессмысленную информацию?! И если кто-то что-то
и узнает, так то, что умерли они в вблизи этого незнакомого хуторка. Между тем шум боя чуть ослаб, и боец постарше, отряхивая мерзлую землю с шапки, ответил, налегая на «о».

— На Волге.

— Никогда не видал эту речку, хотелось бы увидать.— мечтательно  произнес молодой солдат. И от этой детской непосредственности, от новенькой, еще не отутюженной в воронках и на поле боя шинели,
у Василия Трифоновича — так звали опытного солдата, поднялось настроение. Он вспомнил, что боец прибыл
в последнем пополнении, звали его Николай.

— А ты, Коля, приезжай ко мне после войны! — неожиданно для себя проговорил он.

— Спасибо за приглашение — обязательно приеду! — обрадовался боец. — А вот я, извините,
не успел вас пригласить.

— Так давай, приглашай, только, чур, сначала ты ко мне, на Волгу.

Тут боец снова засмеялся и покачал головой. Он даже привстал на корточки. Василий Трифонович машинально пригнул рукой его голову — молодой, неопытный. Так и шальную пулю может схлопотать.

— Нет, — серьёзно, — как-то значительно возразил Николай. — Давай сначала — вы ко мне. Тем более мы.
Почти пришли.

И он придвинувшись к товарищу, полушепотом, будто секретную информацию сообщал, объявил.

— Я родился тут, в этом хуторе. И вокруг каждую тропинку знаю. И у нас целых две речки. А там, в лесочке, течет Золка — речушка небольшая. А дальше — Кума. Эта — поболе. Нам придётся потрудиться, чтобы её форсировать. Сейчас там воды много, а вот летом, в жару, её можно перейти, засучив штаны.

И уже повысив голос принялся рассказывать как в жаркие летние дни, со сверстниками уходил на речку. И хотя перед самой войной семья его переехала, дом, где он увидел свет, впервые осознал широкую пологую лощину, приютившую хуторок, недалёкий заманчивый лес и отраду детских дней — реку, из которой он выхватил первую добычу — узкого и длинного голавля — помнит отчетливо. И такая теплая волна окатила Василия Трифоновича.
У него на Волге другая была рыбалка. Есть что вспомнить — и река шире, и рыба крупнее. А Николай, чувствуя, как загорается товарищ, уже готов был, захватив удочки в доме своего закадычного приятеля Кольки — ну и что, что его нет на хуторе — наверное, где-то воюет друг детства, но  удочки с собой на фронт не увёз — наверняка дома оставил — метнуться к заветному омуту под крутым обрывам, где отстаиваются сомы и вертятся юркие голавли. Только бы после боя выпала свободная минутка . Нет, ему определённо повезло, что  его батальон
и рота получили приказ выдвинутся в район населенного пункта Будённый. Эту радость не мог притушить даже шквальный огонь немецкой обороны. .

— Так что я домой .уже пришёл. В любую зайду — будут принимать, как родного. . Меня в каждой хате знают.
И в этой, крайней, тут живут Калмыковы, а дальше. — и он чуть приподнялся над окопчиком , чтобы показать,
кто и в каком доме его будет принимать. .

— Пуля — прямо в лоб - снайпер. Был он красивый, чернявый. Роста выше среднего.

Тетя Валя со вздохом замолкает— она и сейчас едва сдерживает слёзы.

И я с некоторым изумлением думаю — до чего уникален детский ум — сохранил тот день в январе с точностью до куска посеченной пулями проволоки, до звука немецкой гармошки, до каждого слова, даже — до интонации рассказчика. Все подробности тех далёких дней так врезались в ее память, что никакими событиями последних лет их не вытравить. Хотя, природу можно и упрекнуть: ну, почему она так устроила — только что услышанное имя напрочь забывает и никак не может вспомнить такой нужный телефон, а ненужными звуками губной  гармошки до сих пор морочит  клетки головного мозга. И зачем ей, Валентине Васильевне, помнить — до сих пор помнить — что говорил немецкий солдат, отрываясь он своей гармошки? Для чего помнить, каким был цвет немецкой плащ—палатки?! Рада бы забыть, но телевидение каждый день напоминает: пятнистыми кляксами натовские солдаты залили всё западные границы России. Помнит женщина и исторические кадры немецкой кинохроники: гитлеровские войска, уже оккупировавшие почти всю Европу, сосредотачиваются на западных границах СССР. Помнит и слова Левитана из круглого чёрного репродуктора: «без всякого объявления войны напали на наши границы» И тревожно становится немолодой женщине. Всё, что  сейчас ей нужно, как говорил
её муж — миру — мир. Так должно быть. Тетя Валя хоть и на маленьком хуторе родилась, но в большой стране.
И жизнь ее прошла в одном из лучших колхозов не только Ставрополья, но и СССР. Помню, однажды, приехав
в отпуск, мы навестили семью Харченко в Коммаяке. Дядя, Василий Емельянович, колхозный слесарь, после первых минут общения, выкатил свой мотоцикл.

— А теперь, племянничек, поехали на .БАМ.

— Куда-куда?! — удивился я. — Не слишком ли долго ехать?!

— А мы полями, проселочными дорогами.

У нас с женой округлились глаза: только что в отпуск приехали, а нас —  обратно, по полям и просёлкам . Между тем, дядя Вася завёл мотоцикл, и поскольку жена, накатавшись вдоволь по стране, наотрез отказалась
от предложенного удовольствия, усадил в люльку меня. Впрочем, мчались недолго. Километров пять по пыльной дороге и мы — на огромной стройплощадке. Она забита кирпичом, железобетоном, свежепиленным лесом
и различной техникой и механизмами. В её центре уже обозначились стены нескольких аккуратных корпусов.

— Здорово, Емельяныч, никак помощника привез? — весело отреагировал на появление мотоциклиста один
из сварщиков.

—  Да вот племяннику решил . БАМ показать.

— А племянник издалека пожаловал?

— Так с БАМа. Пусть знают — не только они там БАМ строят. И здесь, в нашем колхозе, есть ударная народно— комсомольская стройка — животноводческий комплекс на пять тысяч коров!.

Однажды, по улицам Коммаяка мы поехали с тетей Валей. В свой рассказ о семейных новостях она вставляла фразы, которые не относились к предмету разговора.

— Эти ворота Василь делал. В этом доме — ограду палисадника сварил. Здесь его калитка и навес. А вот лавочка, это тоже Василёва работа.

Таких вводных предложений оказалось не менее дюжины. И сама тётя Валя с некоторым удивлением отметила: как много в посёлке семей, которым помогал её муж! Об этом она сказала с какой-то запоздалой гордостью
и тут же призналась — она то за частые отлучки в выходной ой как пилила своего Василя!

— Однажды я отругала Витьку (родного брата). Только собрались что-то по дому сделать — приходит— ему ворота надо установить. А кто нам ворота установит?! — вспыхнула я. Пусть он хоть в этот выходной для своего дома поработает!

Была и другая, пожалуй, более веская причина, из-за которой тётя Валя была против отлучек мужа. Каждая семья, для которой Василий Емельянович что-то делал, считала своим долгом отблагодарить помощника. Поскольку от денег дядя категорически отказывался, в ход шёл другой «гонорар» — угощение. Дома он появлялся в отличном настроении, чего не скажешь о его ногах. Натруженные за день ноги едва держали своего хозяина.

Мы с женой и сейчас любим ездить в Коммаяк. Но в пологой и широкой Горькой балке не только родня нас привлекает. С её пологих склонов открывается прекрасный вид на село. Собственно, само село лишь угадывается по квадратикам крыш да стенам двухэтажного здания . Сверкнул острыми лучами отражённого солнца колхозный пруд. Но даже в самый жаркий летний день нас тянуло не к воде, а в густую тень векового парка. Деревья высадил дореволюционный помещик. Первые коммунары приватизировали вместе с землёй и парк,
и центральную усадьбу, и сельскохозяйственные постройки. И распорядились всем этим богатством
по-хозяйски. Как любили говорить на многочисленных пленумах и конференциях — оказались «рачительными хозяевами». Наши поездки — а нередко в Коммаяке мы появлялись не одни, с другими родственниками.
С двоюродным братом Володей из Будённовска. С двоюродной сестрой Надеждой, односельчанкой.
Мне — двоюродными. Для дяди Васи мы были самыми родными племянниками. Когда в 1937 году семья Харченко перебралась из Воронежской области на Северный Кавказ, ему было два года. Так что моя мама и ее сестры Марфуша, Матрёна, Надя, Люба, братья Анатолий и Иван были за нянек. Сколько буду себя помнить, столько буду вспоминать эту семью в мотоциклетных касках, пропыленную — ехали напрямки, по полям — веселую
и жизнерадостную. Они всегда что-то привозили, нам, родственникам. Кому-то тяпку из сломанного дискового лущильника, кому-то сваренную деталь для водоколонки, кому-то — пресс для выжимания винограда. Самый младший брат из семьи Харченко, оставшийся без матери, нашей бабушки, в 12 лет, до конца жизни заботился
о родных.

Пыль от колес мотоцикла давно осела, но никогда не осядут схваченные детской памятью веселые лица
и прощальные слова дяди Васи: «Ну — миру мир!» Теперь их повторяет Владимир Васильевич, сын дяди Васи
и тети Вали. У него в Коммаяке свой дом — семья строила его для Николая — отцовский дом предназначался.
Для младшего сына. Правда, в родном Коммаяке работы для первоклассного электрика нет. Хорошо, что есть  машина, заработанная ещё в советские времена — на ней он каждый день на работу в райцентр ездит.  И маршрут, как во времена отца,  остается прежним. Только сейчас мать и сын объезжают двоюродных братьев и сестёр
— из многодетной семьи Емельяна и Евдокии Харченко не осталось никого.

И на этот раз тетя Валя приехали не с пустыми руками — привезла книгу своего последнего председателя советских времён В. К. Кочетова «Пусть помнят внуки наших внуков». Эта книга о Коммаяке. И прежде
чем вручить, пролистала страницы, показала места, где о ней и её семье написано. Даже нашла себя
на нескольких фотографиях.

Недавно мы снова навестили лежащего на старом кладбище деда Емельяна Дорофеевича, на новом поклонились последнему пристанищу дяди, который сгорел раньше срока ещё из-за смерти старшего сына — Николай погиб
в дорожно-транспортном происшествии . Грустно стало и от ощущения кокой-то всеобщей запущенности.
Даже знаменитый колхозный музей, в котором мы всегда стремились, и тот оказался на замке. В колхозной достопримечательности мы всё же побывали. Его директор, Александр Николаевич Чухно, ради гостей отложил все домашние дела. Всматриваясь в экспонаты, документы, фотографии, которые чудом удаётся сохранять (ордена первых коммунаров все-таки украли) — нас женой одновременно посетила мысль, не потому ли знаменитый музей на замке, что обратная рокировка — прихватизация — желаемого результата не даёт? Нынешняя жизнь в Коммаяке сильно проигрывает и времени коммунаров и другим событиям советской эпохи.
А с настроением народа время коммунаров ни с какой другой эпохой не сравнится. Впрочем, не зря говорят
— «Кто прошлое помянет, тому глаз вон.» А музей и есть тот самый глаз, который поминает прошлое. Потому что душа его, как никакого другого духовного учреждения, знает и продолжение народной мудрости: «а кто забудет — два». И мы, если забудем — слепыми останемся. Надо помнить не только о Победе. О том, как начиналась война, тоже полезно знать. Какими увещеваниями были залиты газеты. Может быть, именно поэтому тётя Вапя и пришла в негодование, а форма обличенного в пятнистую ткань солдата — лишь повод?

— Как глянула — ну натуральная жабья шкура. На ней в нашей хате немцы спали, делили продукты и ели
— и тетя Валя — как в детстве, когда она была Валюшкой — бойкой круглолицей кареглазой девчушкой семи лет — делает гримасу (как можно жабу превращать в .обеденный стол?!) — брезгливо поджимает губы, фыркает
— фу — жабья шкура.

Эх, жалко, что ученые еще не придумали, как освобождать от неприятной информации насильно оккупированные клетки головного мозга — сколько бы здоровья сохранили наши дорогие отцы и деды!
Но с другой стороны эти же клетки оставляют в истории каждой семьи много полезной для любознательного ума информации.

Случаи, когда солдат освобождал своё город, село, не такие уж и частые в истории минувшей войны. Свыше 2700 человек ушло на фронт в первые месяца войны. Точную цифру назвать сейчас невозможно. Вторая волна мобилизации пришлась на 43 год — подросли до призывного возраста ребята и девчата 1924 -25 годов.
Но добровольцами были не они одни. Уходили и почти 50-летние, и юнцы 13- 17 лет. Если их не брали
на строевую, они помогали в обозах, госпиталях, работали в ремонтных мастерских. Мальчишки помоложе, если в военкомате им советовали порасти ещё годик — другой, на войну сбегали.  Даже быстрый взгляд на страницы Книги памяти (выпущена в 1995 году), позволяет выстроить грандиозную линию фронта, на которой сражались земляки — от Баренцева до Каспийского морей, а потом успели прихватить ещё и Японию. Летчик Иван Разуваев покоится в своём самолёте на дне одного из норвежских фиордов. Дошедший почти до Белграда Василий Лазутин погиб близ деревни Бежания. А Яков Гусев пал в центре Берлина в последний день войны. Но чтобы земляк погиб, освобождая родной хутор — с таким фактом сталкиваюсь впервые. И в книге Памяти имя Жигалкина не значится. . Другим односельчанам, чей боевой путь прошёл по улицам родного села, повезло больше. Лично я слышал о нескольких таких эпизодах. Об одной истории рассказал односельчанин Виктор Дмитриевич Любавин. Он до сих пор не может скрыть гордости за своего старшего брата Николая, который
по родной, им освобожденной улице, промчался на боевом коне.  Возможно, потому, что хутор Буденный
не получил своего жизненного продолжения — в конце 50-х, начале 60-х в связи со строительством Отказненского водохранилища жителей переселили, дома и постройки тоже были разобраны и перевезены
в ближайшие села. Семья Василия Калмыкова обосновалась в Коммаяке. Кто-то из свидетелей похорон солдата Жигалкина оказался в Отказном. А родные Николая ещё до войны из хутора уехали. После Победы, возможно, кто-то из них и приезжал в Будённовскую балку. Но свидетелей этого события, не осталось. Так что , пожалуй, единственным человеком, кто сейчас помнит жизнь и смерть Николая Жигалкина, остаётся она, моя тётя, Валентина Васильевна Харченко. Впрочем, она сделала всё, чтобы о погибшем земляки узнали и другие.
Помнит она и как жила семья при немцах не в доме, а при доме, потому как две комнаты их небольшой турлушной хатенки занимали оккупанты . Они же ютились в сенях вместе с коровой Лыской. Кормилицу поместили под стены хатёнки во-первых, потому, что сарай был разрушен при первых бомбёжках, а во вторых — Лыска оказалось не только кормилицей, но и .спасительной отопительной системой. Во всяком случае, единственное тепло вовремя холодных ночей исходило от Лыски. Сеном, которое семья заготовила на зиму корове, немцы забрасывали глиняный пол, затем застилали его ещё и тем грязным лохмытом . И хотя ей мама объяснила, что — это у них такой плащ, точнее — плащ-палатка; что «ткань не грязная — она так специально
для маскировки покрашена».

А сегодня что? Один взгляд , выхвативший на родной улице безобидного военного человека, и пожалуйста — пожилой человек доведён до кипения. Зачем ему, нашему солдату, фашистскую подстилка?!! Чем же она была
так плоха, форма солдата победителя — советского солдата, что её нужно было заменять на лохмыт, который
не имеет никакого морального права представлять защитника Родины ?!! А я ещё и охапку сухой соломки подбрасываю, припоминая её давнишний рассказ о погибшем под родным хутором солдате . Фамилия вылетела, как пуля из пистолета. Но потом снова. очередь из автомата — по первой цели. — ну, натуральная жабья шкура. Будто она, пятнистая жаба,  убила Колю Жигалкина. А ещё — и её отца, Василия Эммануиловича Калмыкова. .

В конце 1942 года у крайней от леса хаты — там жил старший брат Алексей — крадучись замаячил человек . Подошёл к двери, осторожно постучал. В задней комнатке мигнул свет лампы, по занавескам замелькали тени. Услышал настороженный голос — Алексей оказался в доме. Выдохнул с облегчением — первый родной голос за полгода плена и скитаний. — Свои.

Поморщился — предчувствуя отдых, сильнее заныли изможденные ноги.

— Свои на фронте сражаются.— проворчал брат и затих, прислушиваясь к звукам у двери.

— Не узнал, — подумал Василий.

— Водички не подашь, хозяин?

Алексей не сразу откинул щеколду, посторонился, пропуская странника в хатенку. Василий шагнул за порог. Даже приглушенный свет лампы показался ему нестерпимо ярким. В полном молчании — все сидящие за столом, замерли, выжидающе изучая гостя. Худой, измождённый человек. Видно — давно в пути. Борода отросла до пояса. Зубов нет .

— Подайте дедушке водички.

Шустрый Мишка, не заставил отца повторять дважды. Пока другие дети переглядывались, кому вставать
из-за стола, он уже зачерпнул кружкой из ведра воды. И вдруг от дверей возник его изумлённый крик:

— Ой, это же дядя Вася!

— Спасибо, племянничек, угадал.— теребя мальчишку за вихор и исподлобья наблюдая поднявшуюся суматоху, устало усмехнулся гость,. — Вот у вас отдохну, рано утром пойду — домой пойду.

— Живой, Васятка?!— вскочил обрадованный брат. — А мы уж и не знали, что и думать. Да ты присядь, присядь
к столу. Вот чай, картошку бери. .Конечно, отдыхай. Несколько минут. Больше нельзя .

— Что — немцы в хуторе? — насторожился Василий.

— Они тут наездами, сегодня уже не будут.

 Алексей, обнимая брата, легко отстранил его от себя и изучая его заросшего одичавшего, почти невесомого,
но счастливого, торжественно объявил.

 — И зачем тебе у нас ночевать, если семья твоя рядом. Евдокия Антоновна вернулась на старое подворье.
Так при всём желании не могу задерживать — прямым ходом иди прямо к жене, к детям.

Когда из стылой декабрьской ночи на пороге дома появился худой , оборванный старик, и мама обрадовано объявила: — «Это наш отец», — дети — Вовка, Тоська и она, Валюшка — дружно заревели: «Нет, это не наш папка. Он худой и оборванный — уходи, дядька. Наш папка — солдат! Он с немцами воюет!»

Было это недели за две до освобождения хутора. . Мама согрела воды. Отец начал мыть голову, затем мать принесла ножницы, старую бритву. Детишки напряженно наблюдали за процессом. По мере исчезновения длинных волос, бороды, шумнее становилось в хате: ой, правда — папка — становились все отчетливее. В конце процесса шумок перешёл на радостное кипение. Дети носились по хатёнке, приседали, подпрыгивали, обнимались — «Ура, наш папка вернулся!»

— Ну, вот молодцы, узнали, — сгребая ребятишек сухими жилистыми руками, приговаривал отец. — Только зачем опять плакать?

— А это мы не плачем. Мы теперь так радуемся, что ты — живой. — за всех отвечала самая бойкая Валюшка.

Отец улыбался, но какая -то необъяснимая печаль не покидала его глаза.

— А ты как узнала, что это я? — гладя и целуя голову жены спросил отец. Постучал. Не успел и слова сказать,
из-за двери приглушённый вскрик жены: «Вася?!»

Мама что-то шепнула, прижимаясь к груди отца.

— А вот брат — родной, вроде, человек. Не почувствовал. Мне так обидно стало, думаю, если, пока воду пью.
Не признает — не буду открываться.

 

Бежавший из немецкого плена Василий Калмыков добирался до родного хутора два месяца. И последние метры — от братовой хатёнки до своего дома — две минуты.

— Их, пленных, загнали в какую- то постройку, похожую на зерносклад. Тысяч пять загнали. Упасть там было невозможно — некуда — все пространство сарая было занято пленными. Их не кормили. Спали стоя. Но однажды открыли ворота — рядом было поле с созревшими тыквами. И пленные ринулись на это поле. Отец настолько обессилил, что не смог перепрыгнуть какую-то канаву — упал прямо в неё. И, наверное, потерял сознание. Очнулся ночью. Никого. Остальных, после «выпаса» загнали назад в сарай. Как скот. А его не заметили.
Так до ночи он и пролежал в канаве. Потом пополз. Добрался до какой-то хаты на окраине , постучался.
Там женщина жила. Она его пустила, водой напоила, накормила. Ночи две у неё провёл. Она дала одежонку
кое-какую. И отец пошёл домой. Шел ночами, днем отсиживался в скирдах, оврагах, пустых кошарах. Два месяца шёл. Какое-то чутьё подсказало — заверни в Будённый. .Так мои же в Коммаяке, тут по полям километров двадцать осталось. Это для здорового человека двадцать. А ты, доходяга будешь ещё две-три ночи кандылять, если вообще доберешься. А в Буденном брат живёт. В крайнем случае у кого-нибудь из соседей передохнешь. перед последним переходом.

Было это в конце декабря. Днём отец ночевал в подвале. На свет Божий вылезал только ночью. Однажды Валюшка и Тася проснулись от громкого разговора.

— Да ты и до Солдатки не дойдёшь — схватят. Они сейчас злые — под Сталинградом их здорово турнули!
А теперь на себя посмотри — из подвала вылезти самостоятельно не можешь!

— Что ж теперь мне дожидаться, когда немцы помогут?! Нет, Дуня, так не годиться.

— Бог даст — не помогут, — уже потише бормотала мама. — Ну какой из тебя защитник Родины — ты же ружьё
не удержишь!

Девочкам показалось — даже всхлипнула. Валюшка и Тася лежали, не шелохнувшись. Они понимали,
что родители обсуждали важный вопрос. Не заметили как под их голоса заснули. Днем отца не увидели.
Не выбрался он из своего убежища и ночью. А в январе, когда немцы и на ночь стали оставаться — вообще
не вылезал.

— А тут наши в наступление пошли. С горы спускаются. А наша хата была с краю первая. Мы в подвале отсиживались. А немцы залегли на краю хутора, у колхозных амбаров. Там из них они укрепления сделали, пулеметы поставили. Оттуда наступавшие видны, как на ладони. Вот первая атака и захлебнулось. В нашей хате две комнаты битком были забиты ранеными. У нас у окна стол стоял, один раненый лежал под столом — только голова торчала. Другой , осетин, в живот осколком. Его мама перевязала, он кричал: «Живот болит». Другой, раненый, двое суток лежал без движения, отморожены были ноги и руки. Говорит маме: «не плачь, сестричка,
мы им отомстим». Еще один солдат, Николай звали, тяжелый был. Почти земляк — его дом где-то рядом.
Мама говорит: «Давай сообщим родным, пусть приедут». Но он знал, что умрёт. « Не надо сообщать, — говорит,
— лучше — без вести пропал. Нас три брата. На двоих мать уже получила похоронки.. Без вести — так хоть какая надежда есть». Не хотел от нас уезжать. Когда приехали, чтобы забрать его в госпиталь, он отказывался:
«Тут сестричка за мной хорошо ухаживает», — на мать говорит. Но его все равно увезли. Вынесли прямо
на железной кроватке, на которой лежал.

 И ещё рассказывает, что под хутором ранило командира батальона, который выбивал немцев из хутора
— по фамилии Сальников. Когда эту новость сообщили, один боец, уронил ногу, которую бинтовал. Раненый закричал. Оказывается, тот который бинтовал, был сыном командира. И остальные бойцы, кто мог, вскочили.
И в атаку. И выбили немцев со всего хутора. Любили командира. бойцы. Одного фашиста схватили, обезоружили. А он достал губную гармошку, играет, а когда наши солдаты подходят, кричит: «Рус капут». Один солдат
не выдержал — пристрелил его.

Когда немцев из хутора выгнали, разведчики стали искать проводников. Одну группу — на Солдатку повёл старик по фамилии Сошин. Другим разведчикам надо было показать тропу в Отказное. Сначала их нужно было вывести к канатному мосту через Куму и дальше по лесу. Человек, к которому они обратились, отказался, сославшись на то, что давно здесь не жил, забыл все окрестные тропинки. Разведчики не могли знать, что врет человек. Но старика поняли — он не хочет лезть под пули.

И разведчики пошли к Калмыковым — туда, куда указал старик. Как он узнал, что в оккупированном немцами хуторе появился бежавший из плена солдат, тетя Валя не знает. Когда в их хату вошел сержант, молодой, бравый парень лет двадцати, отец уже выбрался из подвала. Сержант посмотрел на отца, вздохнул: с таким доходягой
и улицу не перейдёшь. Он достал карту, разложил её на столе:

— Отец, где-то здесь канатный мост через Куму.

Отец на карту даже не посмотрел.

— Я лучше на месте покажу.

Разведчик улыбнулся.

— Это упрощает задачу. — и повернувшись к нам — мама нас собрала как квочка цыплят — словно извинился.
— Не переживайте, мамаша, хозяин нас только до речки.

— Такой разговор — указать тропу на Отказное — я слышала, — продолжает тётя Валя. — За рекой они должны были встретиться с разведкой на Солдатку, но, как потом оказалось — не встретились. И отец повел разведчиков дальше. Сам повёл.

Что думал Василий Эммануилович Калмыков, шагая по лесной заснеженной тропинке, о чем говорил
с разведчиками — об этом мы уже не узнаем никогда. Лишь один факт позволяет нам думать, что мысли
и надежды у него были светлые. Во всяком случае, тот доходяга, который улицу не перейдет, не позволял никому из разведчиков выходить вперёд, хотя в сторону соседнего села вела хорошо натоптанная тропа. И группа напоролась на немецкую засаду. Весь огонь на себя принял проводник. Разведчики быстро рассредоточились, обошли и уничтожили засаду. Лишь один боец получил касательное ранение в плечо. Группа должна была двигаться дальше, добывать сведения о немецкой обороне. И умирающего проводника оставили в крайней хате. Он успел наказать хозяину, чтобы тот сообщил о его смерти жене и детям.

— Этот человек появился уже после того, как немцев прогнали — спустя три дня. — задумчиво продолжает свой рассказ Валентина Васильевна. — Я тоже вышла. Смотрю — мама плачет. А в нашей хате ещё были раненые.
Она и говорит мне: «Иди, подай воды дяде». Я не ухожу: «Мама, почему ты плачешь?» « Да вот раненного жалко, иди скорей» — говорит и прячет глаза — слёз еще больше стало. А я не ухожу. «Да вот, внучка, папку твоего убили немцы» — сказал, опустив голову, старик.

Проводника, принявшего на себя огонь немецкого поста, похоронили. на пригорке, откуда появились наши войска. Рядом с Колей Жигалкиным и другими погибшими бойцами. Слушая тётю Валю, я почувствовал — наша Стена Памяти не будет законченной, если на ней не появятся портреты Калмыковых.

— А что их искать? — удивилась моей просьбе тётя Валя. — Они в доме на самом видном месте.

Володя пообещал привезти фотографии в следующий приезд. Но разве мы могли вытерпеть? И не прогадали. Кроме портретов отца и мамы, она отдала чудом сохранившуюся фотографию братьев. И на ней выделяется статью старший Николай. Детство и юность кончились летом сорок первого — как-то сразу все домашние дела все на нём замкнулись. Но едва управившись с Лыской и другими домашними делами, он исчезал из дома. Мать хмурилась — не верила, что сын уходил только за травой.

— Ты где был?

— Охотился, — усмехался сын.

— Один?! — ужасалась мать.

— Зачем один. С львом и тигром. — смеясь добавлял сын. Мать охала, недоверчиво вглядываясь в сына.
Но мирилась — заготовки на зиму Коля выполнял исправно. Иногда он возвращался с двумя парнями, которые всего на год были старше его. Потом выяснилось, что появившиеся в хуторе парни были подпольщиками.
Они передавали сведения о немецких частях. А всевидящие мальчишки — пацаны — помогали им. А подпольные клички у ребят были Лев и Тигр. Сразу после освобождения хутора Николай Калмыков отправился в военкомат
— боялся, что не успеет отомстить за отца, за Колю Жигалкина, с которым в далёком детстве рыбачил на Куме. Пули, которые летели в него, разминулись с молодым солдатом. День Победы встретил в поверженной Германии. После Победы он вернулся живым, невредимым и всю оставшуюся жизнь проработал   в колхозе «Коммаяк».

Огонь нашего разговора, вспыхнувший после того, как по дороге из окна жигуленка она увидела военного, должен бы уже затухнуть. Но Валентина Васильевна никак не может успокоиться.Она вспоминает приезд сына племянницы, который служил в 50-хгодах — он как раз в парадной форме приходил в отпуск. И солдат, которые освобождали её родной хутор Буденный в январе 1943-го. И отца своего, который бежал из плена и пришёл домой как раз перед наступлением наших. Был он в полинявшей, почти истлевшей гимнастерке — пробирался
к своим после побега из плена — но какими счастливыми были Валюшка с братьями и сестрами: домой вернулся не просто отец — солдат в настоящей военной форме.

— А гимнастерка, наша, та, военная?! А  брюки —галифе?! А сапоги и фуражка?!. И поясом подпоясан — военным ремнём!!! Действительно посмотреть можно: вот это — форма!

Тётя Валя слово каждое чеканит, как  солдат кремлевского полка свой путь на пост № 1. Голос её звенит, будто военная труба, играющая полковой сбор . В нём и восхищение, и ожидание. Но есть — это я тоже замечаю
— и какая-то нарастающая тревога. Потому и Володя, как когда-то отец, на прощание произносит: «Миру —мир!»
А я думаю о том, что в нашем полку, Бессмертном полку, добавились ещё две фамилии. Собственно, они все
это время и были в нём, только мы об этом не знали. Теперь знаем. И хорошо, что знаем . Ведь полк, списочный состав которого увеличивается хотя бы на одного бойца, становится сильнее.

Фёдор Пилюгин.

u Уборка урожая 2017

u Цыгане 2017

u Елена Пузырева 2017

u Протокол 2017

u Имена 2017

u Сельские игры 2018

u 1 сентября 2018

u Юбилей села

о Солдатке и солдатчанах