Колесников

Александр Гаврилович Колесников

Мой брат живёт в Вавилоне

Служили два товарища

Или рассказ о том, как дружат Александр Гаврилович и Николай Алексеевич.

— Эх, Гаврилыч, Гаврилыч. Но учти: дети твои до школы по этой же дороге будут добираться. И думаешь — пройдут мимо этой лужи? Не пройдут — они же по стопам отца идут. Обязательно измерят.

Александр сопел и сосредоточенно изучал степную дорогу, выбирая путь поровнее. Председатель ему о калошах, а он видел солнечные ягоды, которые находил с друзьями в окрестных салмаках благодаря этой дороге даже после уборки винограда. И не только после уроков. Чаще всего одновременно с ними. У кого-нибудь из пацанов, особенно в первые осенние месяцы, по пути в школу обязательно созревала очень вкусная мысль. Она мгновенно прирастала новыми доводами и, сложив под тополем портфели, они немедленно углублялись в сады и до конца занятий, помогали салмачникам убирать почти созревшие кисти селиванера, духового, жиряка и других сортов винограда. При этом, правда, самих салмачников о своих намерения о помощи они в известность не ставили. Даже напротив — всеми способами избегали проницательных дедов, но бывшие красные кавалеристы, пограничники и ветераны других родов войск, о группе поддержки скоро узнавали.

— Конечно, при хорошей погоде прогулка из школу даже без дороги — прямиком через сады и виноградники — одно удовольствие, — продолжал, хитровато улыбаясь, председатель. — А грязь начнётся, одной парой галош не обойдёшься. И что: всю жизнь на галоши будешь горбатиться?

— Молчишь? Сына-то как назвать собираешься? Геннадием? Замечательно! Ты только прислушайся: сын Александра, Геннадий Александрович, из Солдато-Александровского!

— Звучать-то звучит, про себя соглашался Колесников, но радиоприёмник всё же включил. Пусть последние известия и прогноз погоды собьют председателя с конька, которого он оседлал. Но передавали лекцию о вреде алкоголя. Не отводя сосредоточенного взгляда от просёлочной дороги, Колесников покрутил ручку настройки. И в салоне газика раздался проникновенный детский голос: «Купила мама Леше отличные галоши.»

— Вот-вот, — засмеялся Борис Васильевич. Он подчеркнутым удовольствием прослушал песню, и даже подпел солисту детского хора, красноречиво повернувшись к водителю:

— А он не понимает, за что его ругают.

— После службы в армии, тогда ещё просто Саша, конечно же, вернулся в свой родной хутор, который по хитрому, но приятному совпадению назывался хутором Колесниковым. Правда, в исторические дебри он не заглядывал, но чувство, что он, Александр Гаврилович Колесников, как раз и является потомком основателей этого прекрасного, обживаемого многими поколениями местечка, его никогда не покидало. Да, Колесников из Колесникова — это звучит значительно. Особенно остро и душещипательно это чувство проявилось во время службы в армии. Его однополчане — Ивановы из Перми, Сидоров из Рагулей, Петров из Борзи — тоже могли высветить свои козыри. Среди них был ещё один Колесников. Его место рождения затмевало названия всех больших городов и небольших поселений. Этот Колесников был из Вавилона! Но когда, познакомившись ближе, узнал, что этот Вавилон вовсе не тот, где произошло древнее столпотворение. Это лишь хуторок — ещё крошечнее его Колесникова. То есть — столпотворения мазанок и сараев в степной ставропольской балке, которое бы могло по статусу отнести его в разряд сёл, здесь не наблюдается. И его Колесников снова вознёсся на господствующую высоту. Пусть над равнинной местностью, но все же над всем обозримым пространством она царствовала.

В его родном хуторе молодёжь в это время строила Дом культуры. И самыми активными строителями оказались его лучшие друзья и подруги — Григоренко Аня, Таисия и Алексей, Стеблянская Вера, Рудаков Саша, Рассохина Маша, Мелентьев Саша, Арсеев Витя. Сам Колесников в строительстве не принимал участия по весьма уважительной причине: в это время проходил службу в рядах Советской Армии. Но был осведомлён о каждой мелочи в ходе строительства. Знал, когда начали делать саман, каких лошадей выделил колхоз для замеса, когда хуторяне приступили к кладке стен. Об этом ему на полевую почту 2–57–50-Е писала Алла Черкасова, его будущая жена. И не только писала — сама была в числе самых активных строителей. Знала, что работает за себя и .своего парня. А когда Саша, её Саша, отслужив, вернулся, на весь хутор гулял на их весёлой молодёжной свадьбе.

Председателю колхоза Свердлова, Борису Васильевичу Голосному, демобилизованный сержант приглянулся сразу Охотно берется, за любое дело. Заступить на дежурство по колхозу! По армейской привычке вытягивается и почти берёт под козырёк — есть! Везти корма на Черные земли! А почему бы нет — я на Землях ещё не был! Ехать за новой машиной в Горький — спасибо за оказанное доверие! И не только хорошо работает — успевает участвовать в колхозной самодеятельности. Но при этом не забывает об учёбе — руки не только крепко держится за баранку, но и за школьные учебники — стал потихоньку заканчивать среднюю школу, а потом и сельскохозяйственный техникум. А сломавшаяся председательская машина неожиданно стала своеобразной лакмусовой бумажкой, по которой и определили степень профессионализма нового водителя гаража. Прежний шофер не смог устранить поломку и сбежал в отпуск по, семейным обстоятельствам. Завгар Сергей Сазонтьевич Уваров, не скрывая досады, ругал подчиненного: «Как человек может уехать в отпуск и бросить председателя без машины!» Но, к счастью, его осенило: «Вот мы сейчас и проверим, какой у парня первый класс!»

Каково же было удивление завгара, когда в конце дня он не обнаружил председательский газик на прежнем месте — на приколе, у забора. Но не успел озвучить свое удивление, как увидел, что сломанная машина въезжает в ворота гаража и плавно останавливается перед конторским крыльцом. И отвечая на немой вопрос завгара, водитель первого класса бережно закрыл дверцу — ничего особенного, главное — машина на ходу! Суровый завгар, фронтовик, тут же озвучил новый приказ по гаражу: «На машиной должен управлять тот, кто её знает!» Борис Васильевич против такой рокировки — прежний шофёр пересаживался на грузовик Колесникова — не возражал. Одно вызывало у председателя недоумение — почему молодой водитель упрямо не желает перебираться в село! Ведь бытовые условия для всех семей переселенцев улучшатся. И Дом быта рядом. Магазины, аптеки, больница — живи и не болей, только радуйся! Энергичный, рассудительный парень, надёжный шофёр, ему приглянулся сразу: важно не только то, что он хорошо работает. Словом, председателя новый водитель очень устраивал. Одно непонятно — почему, пенёк горелый, вцепился в свой огород — с места
не сдвинешь! Но и председатель от своих замыслов не откажется. И не сбивай, Колесников, волну — про отличные галоши я с удовольствием послушаю. А ты, Александр Гаврилович, знай крути свою баранку — с другим «колёсиком» управлюсь я сам. И не ругай себя — за рассказ потерянных галошах — я за них, как за соломинку, ухватился. И в этой агитации мне помогает даже «Пионерская зорька»!

И голосновский газик катит по полевой дороге дальше. Колесников боковым зрением улавливает, как шевелит, причмокивая губами, Борис Васильевич. Между тем, переселенцев из окрестных хуторов начало подталкивать и строящееся Отказненское водохранилище. Вообще-то водохранилище правильнее было бы назвать Солдато-Александровским — увеличиваясь, водоём доставлял больше бед и тревог жителям именно этого села. Кума после окончания строительства не только подтапливала улицы, поля и пастбища села, но и заставила некоторых думать о водном транспорте. Во время наводнений по улицам — Подгорной, Малышенко, частично — по Пролетарской — можно было передвигаться только на лодках. Соседний населённый пункт мог претендовать разве что на дамбу, строительство которой в перспективе закрывало жителей от большой воды. Но в споре географических наименований победил великий и могучий русский язык, стремящийся к лаконизму. А население мелких хуторов — Золки, Восхода, а затем и Колесникова — стало покидать родные дома. На выгоне, где когда-то приземлялись летчицы из знаменитого женского полка ночных бомбардировщиков, заложили фундаменты первых домов. Только один закостенелый хуторянин сознательно тормозил этот процесс. Ему-то о чем печалиться — он шофёр. Вся дорога занимает 5–7 минут. Это если нет дождя. А когда однажды чуть не сорвал важный выезд председателя — застрял в хуторской грязи непроездной, кое-как выбрался — не стал доводить до сближения тяжёлой руки председателя с крышкой стола. Упреждающая фраза водителя возымела действие: «Вижу, нелегко далось тебе решение — через дорогу. А этот план я специально для тебя берёг — с точки зрения здравого смысла и экономики — это хорошо, когда водитель и председатель будут жить не просто на одной улице — через дорогу. И к тому же если на и этой дороге застрянешь, предупреждать никого не надо —
я и сам из окна увижу.

Процесс укрепления хозяйств, каким ни радостным он был, протекал трудно и болезненно. Село лишалось статуса райцентра. Кого-то из её руководителей перебросили в Воронцово-Александровское — в новой исполнительной власти нужны были опытные управленцы. Тех, которые не устраивались в новой районной администрации, отправляли на периферию. На колхозное собрание, которое проходило на поляне у хутора Жаденов, районное начальство привезло своего назначенца. Разумеется, у Бориса Голосного были самые лестные характеристики. К тому же до укрупнения он успел поработать парторгом одного из местных хозяйств.

Поднялся местный острослов Петрович. Собрание притихло. Все поняли: что-то произойдёт. Петрович начал издалека: поблагодарил районное начальство за заботу о колхозниках. Но потом, сдвинув брови, многозначительно повернулся к кандидату в председатели.

— Ну, что, Борис Васильевич, потянешь? — и, вздохнув, переводя дух, повернулся к колхозникам. Голосной приготовился заверить собравшихся, даже набрал воздуха, но в самый последний момент Петрович его подрезал:

— Мясо из кладовой!

Собрание сотряс взрыв смеха. И единогласно проголосовало за нового председателя.

Вместе с укрупнением колхоза разрасталось и село. Кирпично-черепичный завод под руководством фронтового политрука Данила Васильевича Иванникова работал круглосуточно, но так и не справлялся с возросшей потребностью в кирпиче и черепице. Семьям вчерашних фронтовиков становилось все теснее в турлушных мазанках. Обзаводились своими половинами и выросшие без погибших на войне отцов сыновья. Колхоз помогал и тем, и другим. Кому выделял ссуды, кому выписывал стройматериалы, кого за самоотверженный труд поощрял денежной премией, которая тут же шла на строительство. Заботился колхоз и о здоровье своих колхозников. А подлечиться посылал не только самых пожилых.

На оздоровительной санаторной дорожке появился молодой водитель Александр Колесников. Не один появился — с товарищами по пыльному колхозному цеху. Вообще, ему повезло со временем, местом жизни и друзьями.
Он работал в коллективном селообразующем хозяйстве. Сейчас мы и представить себя не можем свою Солдатку без Дворца культуры, который и по современным требованиям не уступает лучшим дворцам края. Ребятишки учатся в школах, в строительство которых львиную долю внёс колхоз. До сих пор мы ездим по асфальту, уложенному на улицах села на средства коллективного хозяйства. И в жизни каждого колхозника хозяйство
не просто участвовало — оно определяло его достаток, настроение, здоровье. До сих пор бывший колхозный агроном Нина Алексеевна Чурина вспоминает день, когда в их кабинет заглянул председатель. Оглядел склонившихся над бумагами женщин и остановил взгляд на одной из них.

— А что это у нас такая Нина — худенькая и .усталая? Как будто три года на ней пахали?

Я вспыхнула: что это за выражение — на мне пахали! Но сижу, смутившись, —всего второй день как из отпуска. Правда, отдыхать не пришлось — огород, строительство дома. Да и бесконечные домашние проблемы меня поднапрягли основательно. А куда денешься — надо и дальше лямку тянуть.

— Вот что, Нина Алексеевна. Быстро домой — вари Евдокимычу (мужу - авт.) борща на неделю и собирайся — завтра едешь в санаторий. И попробуй не поправиться на «восемь кило!»

Эти «восемь кило» озаряют её душу всю последующую жизнь. И не только её. Вспоминают, как после напряжённой летней страды отправлялись в санатории, круизные поездки по стране (сейчас такие вояжи могут позволить себе ну разве что миллионеры!) многие колхозники. Где, какое хозяйство сельскохозяйственной направленности размахнётся на подобную роскошь сейчас! Путешествовали в железнодорожных вагонах или комфортабельных теплоходах. Прибыв на берег моря, они преимущественно только гуляли, так как загореть на своих полях они уже успели летом. В одном из таких туристических круизов оказался и Александр Колесников. Поднявшись на Сапун-гору, он вдруг увидел слёзы на глазах колхозного завгара, участника войны Василия Ивановича Сака.

— Я, Саша, вот по этому склону карабкался со своим огнемётом. Вот там, на скалистом выступе, погиб мой друг, ротный. А там, под склоном, были немецкие траншеи. Там я и выжег пулемётный расчет немцев.

Вспоминают колхоз времен Голосного и мои одношкольники — ученики 60–80х годов. После занятий мы трудились в ученической бригаде. Был у нас и свой культстан — в самом живописном месте окрестностей села — на опушке леса, у реки. Работали с утра и до обеда, основной инструмент — лопаты и тяпки. Заработки чисто символические. По окончании сезона лучших награждали грамотами райкома, школы, но самой главной и дорогой наградой было море. По приморским дорогам путешествовали в колхозных машинах и автобусах. Еду готовили из продуктов, которые также выделял колхоз. Останавливались в самых живописных местах побережья и даже у грузинского города Очамчира успели поиграть с местными мальчишками в футбол.

Заботу родного колхоза ощущали и после окончания школы. Несколько выпускников поступили в сельхозинститут. Паша Сафошкин, Сережа Саранцев, Петя Пономаренко, Володя Заикин, Ваня Сапронов, Юра Кузнецов и другие вернулись в село дипломированными специалистами. Я выбрал институт, где колхозные стипендиаты не учились и после которого на место в колхозном производстве претендовать было трудно. Каково же было моё удивление, когда с общежитской вахты, которая выполняла роль КПП — на 3 этаж прибежал раскрасневшийся посыльный: мне привезли посылку из колхоза, иди, забирай. Спустившись в вестибюль, я обнаружил улыбающегося колхозного водителя.

— Принимай, студент, гостинчик из родного села, — объявил он, вручая увесистый оклунок. — Смотри, учись
на пятёрки. Ну, не буду тебя от учебников отрывать. И у меня ещё в общежитии сельхоза ждут.

Да, это был Колесников, для нас уже — Александр Гаврилович. Пока председатель совещался с передовиками в крайкоме партии, он успевал развести по городу 2–3 посылки. И хотя в них были бесхитростные сало, картошка, лук, мука, сметана, но как поддерживали эти продукты в напряженные экзамены меня и ещё 4–5 моих однокурсников, с которыми проживал в одной комнате общежития!

— И вот теперь, помещая на Стену Памяти портреты дорогих односельчан, я вспоминаю и эту посылку из дома. Давно нет моих родителей. Нет и соседа, бывшего завгара Василия Ивановича, почти полного кавалера орденов Славы (к ордену первой степени был представлен, но наградной лист затерялся где-то в фронтовых канцеляриях). Многие ушли. Но забота, простирающая далеко за пределы одного хозяйства и временных границ, в которых вёл это хозяйство Борис Голосной, поражает. В коллективе, которым после смерти Бориса Васильевича руководит другой человек, подобная поездка в Крым сегодня воспринялась бы как межпланетное путешествие. Да, что там Крым. В копейке на то, чтобы прикрепить к Стене Памяти портрет того же Сака Василия Ивановича, было отказано письменно. СПК- колхоз «Русь», у которого лучшая в регионе урожайность, самый высокий заработок колхозников, (цитирую письмо) «лишён возможности участия в таком важном патриотическом деле». И далее пространное обвинение в неблаговидных действиях сельской и районной администрации, отдельных граждан, которые незаконно используют земли государственной собственности, «получают. доходы, которые исчисляются не одним миллионом рублей», но налоги не платят. Особенно «трогательно» звучал совершенно бесплатно выданный от СПК-колхоза совет: «Было бы справедливо, если бы вышеперечисленные лица поделились хотя бы частью несправедливо нажитых миллионов для благого дела. Уверены, хватило бы на создание не одной стены памяти и не только в отдельно взятом селе».

Но вернусь к Колесникову. Он как раз отправился в санаторий — выпала путёвка и ему. И вот передвигается
он в прогулочном темпе по санаторной дорожке. Идёт в отличном расположении духа, обсуждает с товарищами по шоферскому цеху о вредных особенности отдельных дорожных трактов и некоторых просёлочных дорог, о вреде питания всухомятку и пока осторожно касаясь исключительной полезности минеральной водички для другого тракта — кишечно-желудочного. И не предполагает, что в жизни его произойдёт что-то важное именно сейчас. В этот момент, пока он не за рулём.

Вообще-то все самые важные события у шофёров происходят как раз тогда, когда они в дороге. Однажды колхоз отправил молодого шофёра в командировку. Дорога была трудной. Вчерашний солдатик измучился, выбираясь из очередной колдобины. Ехал всю ночь. А под утро сон его окончательно сморил. Показалось какое-то село.

— Вот и отлично — здесь, у первых хат, и заночую. И машина будет как бы под присмотром.

Очнулся от осторожного гомона. Выскочил на подножку и обомлел. Кузов был наполовину пуст. Любопытные поселяне, маячившие неподалёку, уловив шевеление в водительской кабине, сразу испарились.

— Мы как-нибудь протянем, — сказал поникшему шофёру черноземельский бригадир. И через полвека этот водитель будет помнить движение рук колхозного бригадира, выводившего на путевых документах свою подпись. И когда я в поисках фотографий для Стены Памяти заехал в один из домов на улице Фруктовой,
он скажет:

— Отца твоего, Павла Фёдоровича, вспоминаю с благодарностью.

В тот период в брезентовом плаще, с густой щетиной отец приезжал поздно вечером. Уезжал рано. Для меня, пацана, тогда слова эти — Чёрные земли — звучали устрашающе. Так назывались отгонные пастбища, расположенные на восточной окраине Ставропольского края. Там пасли колхозных овец. Он на этих отгонных пастбищах был бригадиром.

Дома его не было месяцами. Приезжал с отчетами, за фуражом на день-другой. Уезжал рано утром. Прибытие каждого транспорта с «Большой земли», было для черноземельцев целым событием.

— Он бы мог написать: «Доставлено сто мешков» — всё по-честному. И пошла бы писать контора и другие следственные органы. Страшно подумать, как сложилась моя жизнь, если время, когда за колосок на Колыму отправляли, не так уж и далеко ушло. А имевшие опыт выписки таких «путёвок» следаки всё ещё оставались в карающих органах.

Теперь у Александра Гавриловича время на воспоминания о прожитом есть. Сравнивает некоторые события, которые происходили тогда, и которые даже представить невозможно сейчас. Тем более, что возраст и последующие после преодоления пенсионного рубежа события позволяют. Он еще ощущал в себе силы годик-другой проработать в хозяйстве. И строки, которые запали в душу ещё в юности: «Но чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днём увижусь я» — оказывается, могут относиться не только к женщине, но и к работе. Душа по-прежнему болела за родные машины. И он однажды заглянул в гараж — узнал, что газончик молодого шофёра поставили на прикол — полетела шестеренка в коробке передач.
Не поленился, съездил на своих «Жигулях» в соседний колхоз, выпросил дефицитную деталь.

Но не успел еще поздороваться со слесарями, механиками, стоявшими на ремонте водителями и объяснить молодым коллегам, как живется без гаражного производства, как из правления прибежал запыхавшийся завгар. Не поднимая глаза на своего предшественника, он потянул его за рукав к воротам: в конторе, окна которой выходят и на гаражный двор, появление бывшего завгара не осталось незамеченным.

— Ты, Гаврилыч, если что, домой ко мне, — с трудом выдавил несколько слов. Уже за воротами Колесников попытался передать завернутую в пергаментную бумагу шестерёнку, однако, пудовыми гирями оказался скованным не только язык завгара, но и руки. Сверток выскочил, упал на землю. А может, в этот момент дрогнули руки Колесникова? Но вот теперь руки, лежащие на баранке его темно-зеленых «жигулей», когда он проезжает мимо колхозных ворот, на позывы гаража не отзываются. Выработанные десятилетиями почти рефлекторные профессиональные навыки парализованы одной фразой: «А что в колхозном гараже делают посторонние?» Сказал, будто к стене приколотил острыми гвоздями.

Мы все грешим необдуманными словами. Потом переживаем: за что человека обидели? — и пытаемся исправить положение не словом — извиняющим проступок действием. Но после этого эпизода извинений не последовало. Произошли другие действия. И не только в адрес Колесникова. Из-за подобных действий некоторые работники и специалисты не только ушли из хозяйства, но и ещё далее. И даже если кто из уже неработающих и может себе позволить на завалинке или где-то и что-то произнести против, то результатом этого смелого поступка будет действие описанное еще дедушкой Иваном Андреевичем: «А Васька слушает да ест.» А теперь дело его жизни
не просто забыто — презренно отторгнуто от него самого, будто всего этого — его молодости, зрелого возраста, большой работы — здесь не было никогда. Он, как может, пытается забыть эту фразу. И чтобы быть ближе к машинам, устроился к фермеру на работу. Пусть, не пыльную, стариковскую — сторожем. И после ночных смен друзья частенько не застают его дома: у другого фермера комбайн сломался — уехал чинить.

В почтенные годы обостряются не только простуды и болезни. Нанесенные обиды тоже дают о себе знать. Особенно у людей, которые посвятили всю свою сознательную жизнь одному делу. И теперь Колесников, осознавая, что сил, которые он отдал коллективному хозяйству, не остаётся даже на любимый виноградник, решается на мучительный шаг: выкорчёвывает роскошную лозу. Но можно, чтобы не видеть растения в запущенности от недостаточного ухода, извести виноградник, А как поступить с памятью? С годами появляется почти осязаемая потребность в корчевании некоторых воспоминаний. Да, моменты, события, которые люди
не только оставляют в памяти, но и обихаживают и лелеют, как нежные цветы, есть. В том числе — казалось бы далёкие и неуютные Чёрные земли.

Сейчас многие недоумевают: зачем надо было иметь хозяйству такие далёкие пастбища? И нецелесообразно, и невыгодно экономически. И никакой пользы здоровью. Особенно — шоферам.

Однако, мой рассказ застрял на гладкой санаторной дорожке. Я и заднюю скорость включаю, и враскачку пытаюсь двинутся дальше — но дальше факта — для лечения кишечно-желудочного тракта направили водителя в санаторий — не еду.

Но как раз в этот момент взгляд одного из идущих скользнул по шагающей навстречу по этой же санаторной дорожке группе. И человек остановился, как вкопанный. По красной прогулочной дорожке санатория навстречу шагал его однополчанин Николай Колесников!

— Сержант Колесников? Ко мне.

И все идущие замерли. Те, кто шёл рядом с Александром Гавриловичем недоумённо оглянулись на односельчанина: случаем, не санаторием ли он ошибся — может, ему туда, где нервную систему приводят в порядок, надо? Остальные участники санаторного движения тоже почувствовали неладное: парень санаторий с армией перепутал?

А два водителя уже ринулись навстречу друг другу, чтобы на глазах удивленных прохожих совершить
на прекрасной санаторной дорожке лобовое столкновение, которое во все времена приветствуется лишь в том случае, если водители не за рулём.

Осенью 1955 года на призывном пункте в Ставрополе во время переклички на фамилию «Колесников» — в унисон раздалось двухголосое «Я» — и из разных концов шеренги вперед выдвинулись, удивлённо переглядываясь, два худощавых, симпатичных парня. После первой переклички офицер призывного пункта к фамилии Колесников непременно будет добавлять имена — Николай или Александр. А сами однофамильцы в эшелоне, следующем к месту прохождения службы, познакомятся поближе. Колесников из хутора Колесников. И Колесников из хутора Вавилон. Оба сыновья фронтовиков. Отец Саши, Гавриил Фёдорович, погиб под Киевом, а отец Николая, Алексей Иванович, под Севастополем попал в плен и был освобождён союзниками лишь весной 45‑го Но плен подорвал здоровье солдата окончательно — после победы он прожил только один год. Коля помнит его, сидящим на завалинке в сгорбленной стариковской позе.

«Покупатели» вполне могли бы и разделить их. Коля из Вавилона успел закончить десятилетку. У Саши
из Колесникова образование было скромнее. Но когда Николай узнав, что его направляют в сержантскую школу, а его однофамильца — нет, вдруг возьми и скажи: «Что же вы братьев разделяете?» «Так у него всего семь классов». «Зато у него шоферской стаж два года. И на целине год отпахал.»

Задумались командиры хороший водитель, даже если по причине поднятия целинных просторов Родины
не успевший закончить десятилетку, нужен любой части. Это строгая и придирчивая не только к букве — к каждой запятой и пробелу — бумага не терпит неточностей. В конце концов если они, даже просто однофамильцы, но горой стоят друг за друга, как братья, от этого боеспособность части может только укрепиться. Пока возраст молодых людей позволял к ним обращаться по именам — они в своём Отечестве своё право на отчество в обычном разговоре должны ещё заслужить. И в одной сержантской школе войсковой части под Киевом приступили к служению Родине братья Колесниковы. Правда, чтобы не создавать путаницы при перекличках — в разных отделениях. Один сержант Колесников учил солдат огнём своей пушки поражать боевую технику и живую силу условного противника. Другой — управлять артиллерийскими тягачами и другими машинами. Казарма батареи управления и огневиков находилась на одном этаже. И на учения ездили вместе. Александр вёз пушку Николая. И сержант Колесников из укрытия наблюдал за действиями расчёта сержанта Колесникова. И в снег и зной и дождик проливной «братья» были неразлучны. Однажды Александр Гаврилович, обследуя полигон, увидел полуразрушенный еще в войну блиндаж. Остановился, потрогал трухлявое дерево и ощутил, как забилось сердце, что-то подступило к горлу. А ведь его отец, Колесников Гавриил Фёдорович
в 42 где-то здесь, под Киевом, погиб! И он, может быть, потому и появился именно здесь. И друг его, Колька, стал его названным братом именно под Киевом?! Может, для того, чтобы оказывать обычную житейскую поддержку, которая связывает родственников?

Однажды один Колесников, отстреляв на отлично, получил несколько минут передышки, другой Колесников, чтобы армейский брат и не подумал расслабляться вдруг заявил:

— А теперь, сержант, твой расчет при перемене позиции обстрелян, водитель тягача получил ранение и не может управлять машиной. Твои действия? Правильно, ты должен управление машиной взять на себя. Так что, садись
за руль — буду, брат, тебя учить вождению!»

И водитель 1 класса Колесников стал персональным наставником своего однополчанина. В конце службы Колесников из Вавилона получил права водителя 3‑го класса. То есть приобрёл во время службы в рядах Советской Армии важнейшую для сельского жителя профессию, которая и определила его дальнейшую судьбу. Отслужив, Николай Колесников вернулся в родной Вавилон. Председатель колхоза, посмотрев документы Николая, улыбнулся: вот и решение проблемы. Приезжие бригадиры, как правило, долго в Вавилоне
не задерживались. А этот паренек — отличник боевой и политической подготовки, а закончит сельскохозяйственный техникум, станет ещё и отличником трудовой. А остальная подготовка –председатель показал своему заместителю водительские права Колесникова, — у парня на высоте».

А через восемь лет решили премировать молодого бригадира путёвкой в санаторий. Ровно такой же промежуток времени потребовалось другому правлению, чтобы поощрить своего Колесникова.

— Но как в разных местах у разных людей могло придти решение в это время, в один санаторий послать именно нас, однополчан и однофамильцев?!

— Может, сговорились: раз Колесниковы, значит, должны около друг друга отдыхать?!

— Может у вас, в Вавилоне, произошло очередное столпотворение и вы решили разрядить обстановку — выслать некоторых за пределы населённого пункта. Пусть даже в санаторий?!

— Если такими темпами будем развиваться, лет через 500, возможно, оно и наступит. А как богатства хутора Колесников прирастают подрастающим населением?

— Увы, мой хутор сдает свои домовые позиции и постепенно перебазируется в Солдатку. Там и я дом построил.

— Вот это поворот! — снова удивился Николай, разглядывая однополчанина. — Ты ведь шофёр осторожный. Почему же так круто повернул баранку?

— В селе перспектив больше.. Вот школу новую скоро начнём строить, Дворец культуры! На улицах — укладывать асфальт.

— А что это за село, где на улицу и гусей первую травку пощипать не выгонишь, а коровы из стада домой будут возвращаться по асфальту? Нет, село не должно быть тем местом, где начинается асфальт.

— Но такое обязательно будет.

— Сегодня едем ко мне. — сказал Александр Колесников, когда срок пребывания в санатории у друзей заканчивался. — Познакомлю с семьёй, друзьями и селом, в котором асфальт пока только заканчивается. Чтобы потом ты мог сравнить, лучше ли у нас станет, когда на наших улицах асфальт не будет заканчиваться.

Через час с небольшим Колесниковы уже въезжали в село. К вечеру осеннее небо очистилось. Справа на октябрьском закатном небе синели горы Пятигорья. А за ними величественно возвышались освещенные розовым закатным солнцем острые пики Кавказского хребта и насупленная в мохнатой шапке облаков могучая вершина.

— Видишь горы? С любой из этих вершин можно увидеть наше село. И из моего окна шапка Эльбруса видна.

— А из моего окошка лишь поля видны .немножко, — вздохнул Николай.

Потом не раз звал друга на жительство в своё село. Попытался понять, за что тот так любит Вавилон. Артезианской и даже простой колодезной воды там нет — её хуторянам доставляют в цистернах. Для полива и других технических целей хуторяне вынуждены собирать дождевую воду. Да и что за место жительства, в котором, даже для того, чтобы поговорить по мобильному телефону, нужно прошагать полкилометра — подняться из лощины на пригорок? Молодым этот пригорок на радость и здоровье. А старикам-пенсионерам?

— Знаешь, Коля, давай к нам в село? Подберём неподалёку домик. И будем стариковать, как когда-то в армии!

Но Николай Алексеевич в свой хуторок врос корнями. И всё же в гости к Александру Гавриловичу приезжать любит. Ему хорошо от близости горных вершин и соседствующих с ними лесов и полей.И от ощущения почти родственной общности с однополчанином.

У каждого человека время службы в библиотеке воспоминаний, пожалуй, на самом почётном месте.
Вот и я своих однополчан вспоминаю до сих пор добрыми словами. Ростовчанина Юру Ходова, руководителя нашей армейской самодеятельности — мы даже несколько лет переписывались. Помню мурманчанина Вадика Чернобая, красавца, любимца женщин. Однажды на учениях я, услышав в палатке его голос, а заглянув, понял, что сержант, собрав своих огневиков, читает вслух мою заметку из окружной газеты «Красное знамя» .Помню круглолицего с веснушками сержанта Коптяева из соседней батареи — он откуда-то из серных областей России. Однажды среди членов делегации экологов, месяц колесивших по Северной Америки вдруг встретился с его .близнецом. Познакомился — нет, не близнец, всего лишь очень похожий на армейского товарища мужчина. Та же собранность, открытая улыбка, как вспыхивающая лампочка. И готовность к действию. Когда в казарме раздавалось: «Сержант Коптяев!» В ответ летело, словно пуля обратная в перестрелке: «Я!» — и мой товарищ
уже мчался на выход.

Как сложились их судьбы после службы в рядах Советской Армии? А если бы встретились сейчас, узнали бы друг друга? Молчаливого и сосредоточенного грозненца Анатолия Панкова. Говоруна-калмыка Уланова.
Во время учениях «Двина» мы вспомнили все солдатские, эстрадные, лирические песни. Концерт прерывался только на короткие остановки колонны — мы немедленно засыпали. Как только топопривязчик снова трогался, наш концерт продолжался. Мы устали, охрипли, почти потеряли голоса, а с командирского кресла раздавалось лишь мирное похрапывание. Это всё, что мог продемонстрировать по отношению к нашему искусству лейтенант Пестряев. А Валерка Уланов напротив — вызывал нас на бис: «Пожалуйста, ещё!» И мы, охрипшие, пели новые и новые песни. И про солдата, который идёт по городу, и про очи карие, и про жизнь, ликующую в звуках весеннего гимна. И даже про получившего приказ эти песни прекратить — Васю Крючкина. Если бы не пели, наш симпатичный калмык на исходе двухсуточного марша точно бы заснул. Но в овраг мы не скатились, а в конце весеннего марша, выполнив поставленную на всесоюзных учениях задачу, ясным мартовским утром наблюдали распустившиеся сотнями белых бутонов синее белорусское небо — в ходе учений был сброшен целый полк парашютистов.

А вот эти однополчане — не фронтовики — сослуживцы мирного времени — спустя и шесть десятков лет после службы в Советской Армии регулярно встречаются, перезваниваются. Недавно Николай Алексеевич спросил:

— А какую песню исполнил для меня на своём «Голубом огоньке» ты помнишь?

— Пусть твой грузовик через бури пробьётся.

— И я хочу, шофёр, чтоб тебе повезло. — продолжил в трубку Николай Алексеевич. На несколько мгновений разговор по мобильному телефону прекратился. Не потому, что связь пропала — со связью в этот раз было всё в порядке. Просто два немолодых человека молчали. И на расстоянии улыбались друг другу. И эти волны, которые техника улавливать не в состоянии, продолжали пульсировать. И по обе стороны межпереговорочного пространства два человеческих сердца их улавливали.

Домашняя > Люди села > Александр Гаврилович Колесников

u Уборка урожая 2017

u Цыгане 2017

u Елена Пузырева 2017

u Протокол 2017

u Имена 2017

u Сельские игры 2018

u 1 сентября 2018

u Юбилей села

о Солдатке и солдатчанах